Этюд о государственном языке

Итак, что же такое язык? Определение языка вообще - это универсалия, которая присуща всем языкам.
И нашему русскому тоже.
Во-первых, язык - не знаковая система в том смысле, что знаковость языка не является его сущностью, так же, как деревянность не является сущностью бильярдного кия, обеденного стола и всех тех вещей из нами очеловеченного мира, которые возникают и существуют в нём не для того, чтобы быть деревянными или знаковыми, а для того, чтобы служить инструментами, орудиями, приспособления­ми, средствами, материалами, выполнять какую-то определённую функцию.
Поэтому вопрос, что это такое, предполагает только один правильный ответ: для чего это предназначено.
Каково же предназначение языка, если для его воплощения человек создаёт знаковость, уникальность которой мы не осознаём и которой не восхищаемся ежеминутно? Что именно настолько необходимо человеку, что он соединяет в знаковое единство материальное и идеальное?
Можно ответить стереотипнейшим штампом, что это коммуникация, но лучше и мудрее увидеть за «простым» обменом информацией более глубокий смысл - социальное взаимовоздействие. По моему глубокому убеждению, функция языка - то есть то, ради чего он возникает и существует в мире человека, - есть регуляция сознания собеседника, воздействие на его - собеседника - картину мира. Но для того чтобы избежать здесь и сейчас излишних споров, довольствуемся малым: коммуникация, так коммуникация.
Итак, язык - это знаковое орудие коммуникации. И здесь для возвращения к нашей заявленной теме - государственному языку - пора задать очень важный и решающий вопрос. Вообще, вопросы в науке предельно важны: я обеими руками «за» высказывание философа Владимира Бибихина, гласящее, что наука только тогда наука, когда она способна к непрерывному продуцированию новых вопросов. Когда кому-то всё ясно и вопросов нет, наука исчезает, уступая место пуб­лицистике и педагогике…
Какой вопрос? Если язык - орудие, то кому оно принадлежит? Иначе говоря, чьё оно? Кто именно его изобретает и им пользуется?
Языком вообще - человечество. Каким-то определённым, например, русским - его носители в Российской Федерации и за её пределами.
И вот здесь мы начинаем приближаться к пониманию того, что такое государственный русский язык, который зачем-то окрестили малопонятным «макростилем» и даже попытались вынести за пределы лингвистики. Нет, уж! Наш это феномен. Наш! Вместе с языком литературным и вместе с… Стоп. О прочих - чуть позже.
Сказав, что пользователями русского языка являются его носители, мы обязаны говорить не о простом множестве отдельных индивидов, использующих русский язык, а о социуме, об обществе, в систему которого входят самые разные социальные группы, формирующие подсистемы социального целого. Я утверждаю, что так же, как за общенародным русским языком стоит весь российский народ, так за каждой социальной разновидностью русского языка стоят разные социальные общности, социальные институты, социальные группы и социальные организации, привносящие в него свои особенности, обусловленные характером их деятельности. Именно они творят эти так называемые социолекты. К их числу принадлежат не только воровские арго, молодёжный и профессиональные жаргоны, но и иные - не включённые в вузовские учебники для младших курсов - разновидности общенародного языка, возникновение которых обусловлено особенностями той социальной общности, которая их использует в качестве орудия социального взаимовоздействия.
Это означает, что литературный русский язык не принадлежит некому абстрактному эфемерному пространству, существующему только в воображении людей, повторяющих одну и ту же фразу о вершине развития общенародного языка (кстати говоря, любой социолект может подвергнуться кодификации; собственно говоря, составление словаря государственного языка и есть такая попытка). Носителями русского литературного являются представители определённой социальной группы. Определить её границы в нашем «сегодня» довольно сложно. Будем считать, что это интеллигенция во всём своём разнородном многообразии.
Это означает, что государственный русский язык так же, как и любая иная социальная по своей сути разновидность общенародного русского (не литературного, а именно общенародного), обязан своим возникновением и существованием особой социальной общности.
Сложность в разграничении социальных общностей носителей литературного и государственного русского языка объективна, потому что носители государственного языка и носители литературного языка образуют пересекающиеся нечёткие множества, характеризующиеся определённой степенью принадлежности. Это, кстати, касается не только носителей языка, но и его единиц.
Приведу здесь наш старый и неоконченный спор с моим много и искренне уважаемым коллегой и другом Сергеем Кузнецовым касательно словарной статьи «язык». Я убеждён, что в словаре первым значением этого «многозначного» слова (спор о сущест­вовании так называемых «многозначных» слов здесь, конечно, неуместен, но не могу не привести диагноз Л. В. Щербы, который остроумно назвал это явление «типографским») не должно быть вот это: «орган в полости рта в виде мышечного выроста у позвоночных животных и человека…»! И если в словаре литературного языка такой порядок расположения значений в словарной статье можно объяснить традицией, то в словаре государственного русского на первый план должно всё же быть выдвинуто более социальное и более лингвистическое значение.
На мой взгляд, не следует смешивать такие разные феномены, как государственный язык и терминосистема юриспруденции. Точность и однозначность, которая якобы присуща государственному языку, должна в идеале быть присуща системе юридических терминов. Так ли это, сказать не берусь, но стараюсь веровать.
Соотношение, взаимо­влияние, взаимодействие литературного и государственного языков как социолектов общенародного языка - предельно сложный и требующий особого исследовательского внимания вопрос. Если кому-то кажется, что он недостоин общественного внимания и должен оставаться в кругу интересов теории русис­тики, отвечу, что это не совсем так, вернее, совсем не так. И понял я это на своём собственном опыте, принимая участие в обсуждении Закона об образовании в Республике Крым сразу после нашего воссоединения с Россией в 2014 году. Именно тогда я осознал, что вопрос об адекватном определении феномена государственного языка в высшей степени практичен и от его понимания зависят судьбы людей, так же как от решения нашего парламента зависели судьбы крымчан. Государственный язык - это орудие взаимодействия государства во всём многообразии его компонентов и гражданина, потому что в ту громадную социальную общность, которая взаимодействует с нашим государством, входим мы все, как мне кажется, без исключений.
Если кому-то кажется, что на простой вопрос (а он не прост) я даю слишком сложный (а он не сложен) ответ, то пусть этот кто-то осознаёт, что наш мир совсем не так прост, как нам хотелось бы.
Уверен, что спокойное непредвзятое обсуждение наших совсем не простых языковедческих феноменов пойдёт на пользу нашей стране. И начать нужно, на мой взгляд, не со споров, чей словарь правильнее, а с определения понятий, важность и актуальность которых делает их понимание не на подлинно научном, а на уровне здравого смысла непристойным.
Тем более что, с моей точки зрения, государственность русского языка на сложных этапах нашей истории важнее его литературности. Как ни странно прозвучит эта мысль из уст потомственного профессора-русиста. Правильно понимае­мая государственность.
Продолжение следует...
Александр РУДЯКОВ, доктор филологических наук, профессор, ректор Крымского республиканского
института постдипломного педагогического образования.