«Мне имя - Марина, я - бренная пена морская»

Всматриваясь и вслушиваясь в шум прибоя в Коктебеле, где ей были дарованы судьбоносные встречи (сначала с Максимилианом Волошиным, человеком одной с ней крови, потом с будущим мужем, юным красавцем Сергеем Эфроном), невольно вспоминаешь: «Дробясь о гранитные ваши колена,/ Я с каждой волной - воскресаю!/ Да здравствует пена - весёлая пена -/ Высокая пена морская!». Время, проведённое в Крыму, она назовёт ослепительными, сверкающими днями. Тогда родилось немало бессмертных строк.

Её стихам, как драгоценным винам, настал черёд

Стихам, «написанным так рано, что и не знала я, что я - поэт...», как призналась двадцатилетняя Цветаева в мае 1913 года во второй свой приезд в коктебельский дом милого её сердцу Макса.
Это был её мир. Трудно найти такое же непринуждённое смешение жизни и творческой фантазии, как у неё самой. Когда вся жизнь - поэзия, поэзия - жизнь. Тогда её поэтическая жизнь была не той, о которой её талантливая дочь Ариадна сказала: «Это - самая страшная из поэтических жизней, а она у них, у настоящих, всегда страшна».
Проникнуть в творчес­кую и житейскую психологию, в быт и бытие непредсказуемой, мятежной Марины пытались и пытаются многие. Но ни одно описание событий, перипетий трагической судьбы не воскресит так живую жизнь, как её стихи. «Шалость - жизнь, мне имя - шалость!/ Смейся, кто не глуп!/ И не видели усталость/ Побледневших губ...».
Жизнь великого поэта озарена предчувствиями. В одно из таких озарений в Коктебеле, когда заря беззаботной юности уходила в туман, уступая место мудрой молодости, наполненной обычно надеждами и предчувствием счастья у кого-то, но не у неё... Хотя тогда рядом с мужем и годовалой дочерью, в кругу друзей можно было отрешиться от бесконечной внутренней тревоги, не дававшей покоя ни днём, ни ночью. Не могла: «Другие - с очами и личиком светлым,/ А я-то ночами беседую с ветром./ Не с тем - италийским/ Зефиром младым, -/ С хорошим, с широким,/ Российским, сквозным!». Сквозной российский ветер раздувал паруса её жизни, а не только поэтической. 
Даже тогда, рядом с мужем и годовалой дочерью, в кругу друзей не могла заглушить бесконечную внутреннею тревогу, не дающую покоя мятущейся душе ни днём, ни ночью. Мечтающей: «Быть нежной, бешеной и шумной, -/ Так жаждать жить!/ Очаровательной и умной, -/ Прелестной быть! /Нежнее всех, кто есть и были,/ Не знать вины.../». Вот ведь как! Без вины виноватилась…
Сквозняком вынесло стихи, которым настал черёд: «Ворвавшимся, как маленькие черти,/ В святилище, где сон и фимиам...». Но они давно уже не разбросаны «в пыли по магазинам, где их никто не брал и не берёт!». Их даже поют, могла ли она подумать об этом?! Но главное - их читают. Заучивают и цитируют - хорошо, когда к месту, не интерпретируя первозданность мысли собственными интонациями, не улавливая дух, узрев лишь плоть. Те, кто способны вникнуть, понимают, что не только о себе говорила она, а через себя - обо всех живших, живущих и только готовящихся посетить сей мир. «Мальчиком, бегущим резво,/ Я предстала Вам./ Вы посмеивались трезво/ Злым моим словам./ Шалость - жизнь, мне имя - шалость! / Смейся, кто не глуп!»/
И не видели усталость/ Побледневших губ...
Печальные мысли не отпускали, давили виски неизбывной болью предчувствия времени, когда кончается жизнь. О житии наверняка не помышляла. 
«Над Феодосией угас/ Навеки этот день весенний,/ И всюду удлиняет тени/ Прелестный предвечерний час./ Захлёбываясь от тос­ки,/ Иду одна, без всякой мысли,/ И опус­тились, и повисли/ Две тоненьких моих руки…/ Иду вдоль крепостных валов,/
В тоске вечерней и весенней./
И вечер удлиняет тени,/ И безнадежность ищет слов».

«Плачьте о мёртвом ангеле»

Как всех гениальных поэтов, Творец наделил её даром предвидения. И оно прикоснулось даже к юношес­ким стихам. Да и жизнь складывалась так, что радости детства быстро минули. Ушли вместе с матерью, рано покинувшей любимых дочерей - четырнадцатилетнюю Марину и ещё не достигнувшую двенадцати лет Анастасию. Сгоревшую от чахотки в тридцать восемь лет маму Марина запомнила грустной и романтичной, с «измученной душой». Как схожи души матери и дочери! «Всё бледней лазурный остров - детство,/ Мы одни на палубе стоим./ Видно, грусть оставила в наследство/ Ты, о мама, девочкам своим!». Талантливой Асе, отмеченной лицом «другого выражения», было суждено пережить любимую сестру, и всю жизнь не только оплакивать, но и пронести знаменем её имя, принести его в литературу и в нашу жизнь, прочно укрепив на древке памяти. 
Всего семь лет оставалось им с Асей жить с отцом, к которому они были нежно привязаны. Впереди - революция, смута гражданской войны, смерть от голода младшей дочери, долгие годы эмиграции, возвращение вместе с сыном Георгием на Родину вслед за дочерью и мужем, как она говорила, «домой». Да только дом был уже не тот... «С фонарём обшарьте/ Весь подлунный свет! Той страны - на карте/ Нет, в пространстве - нет./...Той, где на монетах -/ Молодость моя -/ Той России - нету./ Как и той меня».
Арест дочери, мужа, ожидание, что и за ней придут... Страх за сына... Признание: «Я постепенно утрачиваю чувство реальности: меня - всё меньше и меньше... Я не хочу умереть. Я хочу не быть...».
Роковой день настиг её в Елабуге 31 августа 1941 года. День, о котором она написала 9 мая 1916 года: «Думали - человек!/
И умереть заставили./ Умер теперь. Навек./ - Плачьте о мёртвом ангеле!».
Сегодня о её творчест­ве, запретном до конца шестидесятых годов прошлого века, написан не один толстенный том.
И сколько будет ещё исследований! Творчество поэта такого уровня поистине неисчерпаемо. А жизнь... Жизнь остаётся за семью печатями, сколько бы ни ворошили прошлое, ни перетасовывали события, как колоду карт, размышляя: как бы было, если бы…Было так, как было. И есть, как есть. Есть она и её стихи, которым настал черёд.
Жизнь складывается так, как складывается. У каждого. А вот заканчивается не у всех. Марина Цветаева с нами - пронзительными стихами, которые всколыхнут и перебудоражат не одну ещё душу.
Она не выпросила любовь. Она её заслужила и получила. Такую же безудержную и безграничную, какой любила сама. Ради которой принесла себя в жертву. И вернулась к тем, кто её любит: «Не самозванка - я пришла домой,/ И не служанка - мне не надо хлеба./ Я - страсть твоя, воскресный отдых твой,/ Твой день седьмой, твоё седьмое небо».